Владимир Данихнов «Девочка и мертвецы», журнал «Мир фантастики», 01/2011

Что ещё...

***

На книгу «Девочка и мертвецы»

И вот девочка — добрая, послушная, работящая, жалостливая. Среди злых, пьяных, тупых, жестоких, предающих, мёртвых при жизни и после неё.

***

На книгу «Девочка и мертвецы»

Цю чудову антиутопію (за сумісництвом — гостру соціальну сатиру), як показала практика, можна проковтнути одним духом — за неповних п’ять годин. Втім, для цього треба мати міцні нерви та міцний шлунок.

***

На книгу «Девочка и мертвецы»

Najnowsza powieść Władimira Danichnowa, „Dziewczynka i umarli" jest, przynajmniej na razie, moim cichym faworytem do miana najlepszej rosyjskojęzycznej powieści SF minionego roku. „Migrant", nowa powieść Mariny i Siergieja Diaczenków, sprawiła mi natomiast spory zawód. Wizja zwycięskiego komunizmu, przedstawiona w powieści „C.C.C.M" Marii Czepuriny, odczytana na poważnie — przeraża; na szczęście — powaga jest w tym przypadku wysoce niewskazana.

***

На книгу «Девочка и мертвецы»

Ещё более странное произведение, чем всё, прочитанное мной у этого автора ранее. Воротить меня стало на пятой странице. Но после десятой стало понятно, что уже не оторваться.

 

«Владимир Данихнов «Девочка и мертвецы», журнал «Мир фантастики», 01/2011» Василий Владимирский

 

Если пресловутый «русский характер» аккуратно разъять на составляющие, наделить разными его чертами полдюжины главных и десяток второстепенных персонажей, перенести действие в некий литературоцентричный мир, по совместительству — инопланетную колонию землян, получится нечто, отдалённо напоминающее книгу Владимира Данихнова.

***

Как и большинство текстов Данихнова, его новый роман «Девочка и мертвецы» скроен из легко узнаваемых кусков — соединённых, однако, не самым тривиальным образом. Вот обещанные живые мертвецы, бредущие по заснеженной пустыне в направлении ближайшего человеческого поселения. С одной стороны, это настоящие зомби: полуразложившиеся, медлительные, тупые, норовящие порвать на кусочки любого встречного... Только мертвяки у Данихнова всё время повторяют фразу, которую лучше всего запомнили при жизни, например, какую-нибудь стихотворную строфу. Зрелище, согласитесь, жутенькое. Но в этом романе «живые мертвецы» — сторона скорее страдающая, их судьба предрешена: перестреляют на подходах к городу и пустят на шашлыки. Жареная мертвечина, от пуза да под водочку — отлично идёт на морозе! Даже слившись в единую некромассу, которой не страшны пули и ракеты, зомби остаются столь же уязвимыми — если найти к ним правильный подход, конечно.

А вот девочка Катя и её опекуны-фермеры, мутные людишки: «добросердечный» сокольничий Федя и хитрый злыдень Ионыч («был он человек в сущности неплохой, но садист» — без обиняков пишет об этом герое автор). Типичные кэрролловские Морж и Плотник, насквозь лицемерные убийцы, обладающие, однако, некой необъяснимой харизмой. Девочку они держат в чёрном теле, бьют и унижают по полной программе, морят голодом и заставляют работать до изнеможения, творят в её присутствии страшные вещи. Тут бы нашей героине взбунтоваться, сбежать от мучителей куда глаза глядят — или, наоборот, замкнуться, уйти в себя... Но проза Данихнова далека от реалистического канона. Автор оперирует не судьбами и характерами, а архетипами и типажами. Катенька постоянно встаёт на сторону своих мучителей, защищает от нападок, оправдывает их даже в самых жутких злодеяниях. Это живое воплощение одной из сторон русского национального характера, бесконечной терпеливости нашего народа, о которой так любят поговорить историки и публицисты, и готовности всё простить своим палачам. Как и положено персонажу метафорической прозы, девочка говорит многословно и архаично, словно героиня пьесы конца XIX века, причём вокабулярий у нее отнюдь не детский: «Должна ли я предупредить дядю Марика и дедушку Пяткина? Но вдруг я предупрежу, а ничего и не должно было случиться; получается, я наведу чёрную сплетню на дядю Ионыча, а ведь ему и так в жизни тяжело пришлось! Разве я имею право привносить в суровую жизнь дяденьки ещё одно суровое испытание? ».

По большому счёту, на протяжении всего романа Данихнов обыгрывает одну расхожую фразу: у России, мол, нет истории, нет ни прошлого, ни будущего, одна сплошная литература. Обыгрывает не так изящно, как Владимир Сорокин в «Метели», но тоже с душой. Вслушайтесь, как звучат названия населённых пунктов, вблизи которых происходит действие книги: города Есенин и Толстой-Сити, посёлок Пушкино, деревня Лермонтовка...

Итог: Литературоцентричность в книге прет изо всех щелей, для каждого героя можно при желании подобрать двойника из русской классической литературы XIX — начала XX века. У Данихнова они, разумеется, окарикатурены и усреднены, — но для внимательного читателя вполне узнаваемы, одно непонятно: зачем автор перенес действие книги на иную планету, чем же его старушка-земля в качестве основной сцены не устраивала?

 

 

Комментарии

Ваше имя

Текст