КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ УБЫРА и МЕРТВЕЦ-off

Что ещё...

Мой знакомый маньяк — Максим Кронгауз о «Колыбельной» Владимира Данихнова

На книгу «Колыбельная»

Отгремели битвы литературных премий, переругались все, кому суждено было переругаться, и недовольными, как водится, остались все.

Я вот тоже недоволен. Две книги, которые заслуживают и премий, и уж хотя бы подробного разговора, остались в стороне не только от премий, но, кажется, и от литературного процесса, если я правильно понимаю эти слова.

Об одной из этих книг я никогда не напишу, и это «Ненастье» Алексея Иванова.

А о второй напишу прямо сейчас, и это «Колыбельная» Владимира Данихнова.

Я бы ее никогда не прочел, потому что ничего не слышал ни о ней, ни об ее авторе, если бы не попал в прошлом году в жюри премии «Русский Букер». Тут я вынужден признаться, что выше слегка наврал про то, что «Колыбельная» осталась в стороне от литературных премий. Точнее, от других премий — да, а от «Букера» — нет. Она вошла в шорт-лист, а на заключительном обсуждении чуть не стала победителем. Трое членов жюри очень хотели этого, но остальные стояли насмерть, в результате чего и случилось это самое «чуть». Короче, не стала.

Пустые люди: «Колыбельная» Владимира Данихнова

На книгу «Колыбельная»

Отношения с современной русской прозой у меня никак не налаживаются. А я старался! Стоило взять в руки очередное произведение и немного полистать, как моментально приходило осознание: автор очень, ну прямо-таки изо всех сил хочет быть РУССКИМ КЛАССИКОМ. То есть пишет он не из желания рассказать историю, но из-за мечты стать великим писателем. Что ни абзац, так размышления о глубине русской души, что ни глава, так экзистенциальный кризис и философия жизни. Поэтому и книга Владимира Данихнова приятно удивила.

Колыбельная

На книгу «Колыбельная»

Если делить книги на те, в которых автор живописует добродетели и райские красоты, и на те, где изображены пороки и адские ужасы, то новый роман Владимира Данихнова «Колыбельная» безусловно относится к последним.

Журнальная проза второй половины 2013-го — начала 2014 года

На книгу «Колыбельная»

Монотонный, убаюкивающий текст составлен из микровзрывов — ощущение такое, будто автор навевает сны и одновременно зло подщипывает. Это внутреннее, поэтическое напряжение не дает отключиться, подтягивая криминальный нерв сюжета. В «южной столице» происходит серия нападений на маленьких девочек — расследовать преступления берутся профессиональный сыщик, его недотепа-напарник, отошедший от дел маньяк и вереница рядовых граждан.

 

«КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ УБЫРА и МЕРТВЕЦ-off» Игорь Ревва

 

Прочитал я тут книжков разных, разных же хороших писателей, и мысли появились тоже разные; настолько разные, что одним словом и не выразить. Поэтому слова я для них тоже подыскал разные, и выразил всё прямо сюда, в свою ЖЖ. Ну, первая книжка, как явствует из придуманного мною совершенно идиотского заголовка постинга, называется...

Нет-нет, о книгах Данихнова будет чуть позже, потому что тут как раз такая ситуация, что самой последней из читанных оказался именно «Убыр» Наиля Измайлова. Так что, ему первому и наливаем.

Да, кстати! Об идиотском заголовке моего постинга: «МЕРТВЕЦ-off» ведь не просто так родился, а тоже из желания покрасивничать в ущерб гармонии текста. Ну, примерно как все те mäçe üläne или кефали, что вечно думают за вас. Я не ленивый, конечно, и в словарик, как и автор, заглянуть люблю; потому что, сами понимаете, Wer fremde Sprachen nicht kennt, weiß nichts von seiner eigenen, но с другой стороны немного утомляет это, мешает воспринимать текст; не всем, конечно, мешает, а таким читателям, как я — кто хочет сразу же погрузиться в эйфорию, не дёргаясь с первых страниц к энциклопедии. Но даже и без этой развивающей эрудицию особенности текст в себя не очень-то допускает. Если применять термин «спекуляция» исключительно в значении теории без использования опыта, то в данном тексте как раз оно и есть. Не умея увлечь сюжетом и (особенно) языком своим, текст начинает сходу игриво подмигивать различными däw äti и спрятавшимися под лавкой девочками, предполагая, что читатель с нетерпением примется глотать страницу за страницей в надежде узнать, почему спряталась девочка и что же это за däw äti, такое, и вот тут-то ему и станет интересно. Но интересно не становится, становится скучно. Потому что корявости текста это не сглаживает и нигде там не сообщается, сколько именно мне заплатят, если я и дальше буду продолжать сквозь него продираться.

Сам стиль романа чем-то напомнил мне Стивена Кинга. Точнее, некоторые его позднесоветские переводы, когда оформителя обложки и иллюстратора указывать в книге уже начали, а имя и фамилия у переводчиков была ещё одна на всех: «Перевод с английского». Такой же несколько натужный монолог, полное нежелание считать читателя соучастником действия романа и усиливающееся с каждой фразой ощущение, что и самому автору история не очень-то интересна. Но насколько помню, и сам я когда-то зачитывался подобным, так что тут уже вопрос исключительно вкусовщины. Нисколько не сомневаюсь, что менее капризные и выёбистые читатели воздадут должное и оригинальности сюжета о вампирах в деревне, и хитроватому прищуру повествования, время от времени намекающего, что скоро всё поймёт даже полный дурак, да и другим положительным особенностям текста тоже. Возможно они даже купят продолжение романа, оно тоже есть.

В аннотации написано, что: «Убыр» — мистический триллер, завораживающе увлекательный и по-настоящему страшный...» Это тот редкий случай, когда все определения строго мимо кассы. Особенно про «страшный» (хотя тут можно было бы и поизгаляться), потому что страшным это всё может показаться лишь тому, кто ничего страшнее грозы в жизни не видал.

И тут мы плавно перепрыгиваем из «Убыра» и через «Колыбельную» Данихнова прямо в самую «Девочку...» его же, которая с мертвецами. Там есть один по-настоящему страшный момент, хотя я без труда натыкаю на палец полтора десятка и тех, кому страшно было от бредущих по снегу мертвецов, и тех, кому от приготовления шашлыка из них было смешно (гы-гы-ло-о-о-ол!..) Это беседа, когда Судорожный и Рыбнев с Мариком идут к некромассе, а на лошади, которую заживо так естественно поедают, сидит Катя. И беседа, их беседа, просто беседа — слова, мысли, интонации, даже взгляды и вздохи. Вот это действительно страшно. А впервые делается не по себе, когда выясняется, что Серые идут в Пушкино. Хотя тут-то как раз ничего особенного и нет — серые и мёртвые всегда прутся в Пушкино, куда же им ещё идти?! Тут главное самому не сделаться ответственным за них, не превратиться в проводника, не тащить их за собою. Всё равно ведь Пушкино давно уже и прочно занято жрущим мертвечину быдлом. И хорошо ещё, если худо-бедно помнящие «Дождь» мертвецы не на шашлыки пойдут, а рассыплются по дороге — так и легче, и вольней.

Хотя и в «Девочке...» не без спекуляций (например, разъяснение в конце романа ситуации с тарелкой или разные там точкены), но к моменту, когда до этого доходишь, уже совершенно всё равно, что там, в тарелке этой, было: хоть чёрт, хоть коммунисты, хоть колбасы кусок.

А аннотация к «Девочке и мертвецам» как обычно, целиком и полностью отражает лишь количество вложенных в неё букв и ничего более.

«Этот мир — чужой для людей. Тут оживают самые страшные и бредовые фантазии. И человек меняется, подстраиваясь...»

Ложь, конечно, — не чужой этот мир людям, родной он. Только в таком мире подобным тварям и жить. И никак они не подстраиваются, никак не меняются — потому что меняться им незачем и подстраиваться им не под кого. Их это мир, уютно там и привычно, по-родному мило всё — от гниющей плоти до гниющих мыслей. Это для эстетов происходящее здесь — страшные и бредовые фантазии. Но что ж с эстета вазять-то?! Он, небось, в поисковик полезет автора по фразе мертвячей отыскивать, если вообще (упаси Боже!) не навскидку вспомнит, не перепутав к тому же и сына поэтессы с мужем её.

В романе главную роль играют лишь мужчины (неожиданно, да?). И это правильно — мир создан мужчинами и для мужчин, женщинам здесь не место. Пока нет рядом настоящей женщины, все ионычи и феденьки легко могут считать себя мачо. Женщина, она ведь так раздражает настоящего мужчину; мужчину, умеющего в любой момент спустить курок, дать по морде и вспороть брюхо. Зачем, почему, за что — вопросы для слабаков. Просто потому, что есть курок, морда и брюхо. Настоящие, крепкие, правильные и конкретные мужики, у которых кроме курка, морды и брюха ничего больше нет, да и не нужно им ничего больше. Кроме, разве что, восхищения и покорности окружающих. Например, девочки Кати.

Удивительная она девочка! Право слово — удивительнейшая! Будто бы один из апостолов Христа, что понял и принял слова Учителя по-своему, очень по-своему. Тот, кто научился любить в человеке не человека, а зверя. Тот, кто готов простить зверю всё только лишь потому, что он — в человеке. Тот, кто воспринимает себя лишь как скромный источник огня для прикуривания — без любви к себе, без уважения к себе, без одобрения себя.

Недоапостол.

Или перехристос.

Но не человек, никак не человек. И уж тем более — не Человек. Хотя и девочка.

И она ведь тоже вырастет, и тоже уйдёт куда-то в снежную пустошь, выйдет за рамки повествования, освободив место своё для следующей девочки — такой же до отвращения всепрощающей, доброй к мрази и снисходительной к дряни. Придёт время, девочка эта подрастёт, и начнёт, подобно остальным женщинам, которых почти и нет в романе, накачивать себя по вечерам воздухом, чтобы с рассветом выпустить его из своего резинового нутра. Воздух не душа, но что такое душа, никто не знает, все только догадываются. Да и не нужно этого знать, зачем душа нужна? Ещё совесть за собой потащит, ну их обоих. Лучше, когда души нет, когда колыбельная звучит для пустоты — сон крепче будет.

Кстати, текст романа Владимира Данихнова «Колыбельная» очень верно отражает название его. В отличие от «Убыра» «Колыбельная» действительно убаюкивает, затягивает в себя, словно монотонная, обдающая холодом какая-нибудь народная песня на непонятном языке, который даже и опознавать не хочется. Роман не пытается казаться читателю красивее, умнее или эрудированнее, он старается быть ЕСТЕСВЕННЫМ. И это ему удаётся едва ли не на сто процентов. Он убаюкивает, но не усыпляет — хрен кто уснёт от возникающих в романе картин, хоть во время чтения, хоть в ближайшие два-три часа после него. А убаюкивание тянется сквозь всё повествование, от самого начала, от молчаливой Людочки, и — через разбивающуюся чашечку Гордеева (когда на миг кажется, что всё уже, всё, и больше ничего уже не... но потом...), которую после склеивает отец, но так же криво и неровно, как и жизнь собственного сына — и до самого предпровальноговсон признания о шепчущей мудрой (именно!) и ласковой (едва ли не нежной!!!) чёрной твари, ростом с колесо обозрения... ну, это я так, сам задремал слегка...

Больше всего мне понравился в романе Кабанов. То есть, мне вообще весь роман понравился, но Кабанов особенно пришёлся по душе. Обыденность может быть нудной, раздражающей, вызывающей сочувствие, но тут у меня как-то всё перемешалось, как-то всё в кучу свалилось так, что хочется всю эту семью мгновенно сжечь, похоронить заживо, расцеловать и отдать им последние деньги и всю кровь — в качестве донора. Причём, последовательность желаний какая-то удивительная даже... Хотя, почему же удивительная?! Эти чувства наверняка многие испытывали, и по отношению тоже очень ко многим... а и невозможно иначе в стране кабановых, где почти всё так же и почти все такие же... (почти — это маленький реверанс с моей стороны как раз самым обидчивым).

Кабановы — этот тот фундамент, на котором можно построить любой ужас. А можно и не построить — лучше всё равно не станет. Потому что когда стоячая вода в душе не шелохнётся ни от встряски, ни от дуновения ветра, непонятно уже, вода ли там или лёд? Или застывшая в густоте своей кровавая грязь... Тягучая, неспешная, равнодушная и тем и страшная. И рассказывается об этом точно так же — ровно, сквозь полудрёму, спасающую от таких опасных чувств, как милосердие.

А милосердие и правда опасно, это хорошо заметно, когда в романе сходятся Молния, Танич и Гордеев. Сразу же напрягаешься — зачем это?.. для чего?.. нужно ли?.. Пусть их, жили бы себе каждый в своём персональном аду, а так появилась возможность сравнивать, какая мразь менее мерзкая. Машинально хочется посочувствовать тому, кто менее, и сочувствие не всегда и с трудом разбивается в кровавые капельки о расчленённые детские трупы.

Ещё один замечательный образ в романе, это Зина, обладающая потрясающей способностью проникая в чужое гнёздышко быстро перегаживать его на свой лад. Ненавязчиво так, по-простому, чисто по-кабановски (по-свински?..) И вот уже прежние погадки невидны под новыми, вчерашняя подлость за сегодняшней незаметна, старый хозяин неуместен возле нового. Только обязательно надо, чтобы свежее дерьмо было круче прежнего — когда каждый день всё хуже и хуже, то вспоминаешь не прошлый год, а менее вонючее вчера. Хороший приём. Кабановский.

А крошку-Анечку жалко, ей в романе и правда досталось больше всех — ей достался такой мир, такие родители и такая жизнь, а страшнее этого ничего и вообразить себе невозможно. Одна надежда у неё остаётся — сделаться такой же Кабановой, как и окружающие. Тогда, может быть, и услышит она тоже за спиной своей ласковый шёпот чёрной твари ростом с колесо обозрения.

Так вот, насчёт «по-настоящему страшно». Это, если уж быть честным, есть во всех трёх романах — и в «Убыре», и в «Девочке», и в «Колыбельной». Но страхи эти разные, точно так же, как разными бывают горе от испортившегося монитора и горе от смерти близкого человека. Того, кто никогда в жизни никого не терял, вполне пробьёт на слёзы от описания тухнущего экрана. Иные же этой катастрофы просто не заметят.

Я — не заметил.

 

 

Комментарии

Ваше имя

Текст